Разделы:
Дополнительно:
Новое на форуме:
Это интересно:
  1. Ремонт Фотоаппаратов в HTML
  2. Ремонт фотоаппаратов Зоркий
  3. LFI – тест пятнадцати черно-белых фотопленок
  4. Случайность или тенденция?
  5. Дальномерный эксклюзив (leica m7)
Пока статей нет.
Популярные авторы:
  1. Костя Ким
  2. Редакция Дальномера
  3. Товарищ Михельсон
  4. З. А. Вишневский
  5. М.Ф. Яковлев
Пока ни одного автора нет.
 »  Главная  »  1. О Фото  »  1.1. Светлая комната  »  Люди и вещи. Мир А. Кунчюса
Люди и вещи. Мир А. Кунчюса
 Виктория Лебедева | Опубликовано  07/24/2007 | 1.1. Светлая комната |
Часть 2

Фотография как искусство и по сей день вызывает у искусствоведов, да и вообще у зрителей, невольное изумление. Действительно, пришел человек с фотокамерой, нажал на спуск, доли секунды длилась фиксация, и вдруг получилось произведение искусства. А живописцу для создания подобного же произведения потребны многие часы, а подчас недели, месяцы и даже годы кропотливого труда. Впрочем, главное в любом из случаев не время, потраченное на создание произведения, а само рождающееся ощущение прикосновения к чуду, вызывающее и стремление познать, и чувство невозможности до конца познать все то, что скрыто в произведении искусства. Ибо «тайна сия велика есть». И никто, даже и сам автор, до конца не знает, что скрыто в его творении. Иначе мы не перечитывали бы книг, не ставили бы уже однажды сыгранных пьес, не рассматривали старых фотографий...

Первая крупная публикация работ Кунчюса — фотоальбом «Виды старого Вильнюса»2.

Задача, стоявшая перед художником, достаточно тривиальна. Кто только не снимал пейзажи городов, сколько открыток, альбомов, репродукций сделано с памятников архитектуры и панорам старых улиц... Открывая эту книгу мы встречаемся с чем-то неожиданным. Эта книга так же' похожа на традиционные архитектурные альбомы, как стихотворение на фактологический реестр. Это не фиксация, это суждение — суждение пристрастное и страстное, суждение художника, имеющего свою версию, свое прочтение города. Кунчюс сказал в своем коротеньком, занимающем всего несколько строк предисловии: «Моим гидом было солнце, я шел вслед за ним... Одни и те же предметы выглядят совершенно по-разному весной и осенью, туманным зимним утром и в жаркий июльский полдень. Поэтому в книге немало повторяющихся мотивов — я пытался уловить постоянно меняющиеся впечатления и настроения». Вспомним — ведь история искусств уже знает такую попытку. И названа она была сходными словами: «впечатление, настроение» — когда-то еще Клод Моне ставил перед собой одновременно несколько холстов, чтобы отразить движение солнечного света на старых стенах Руанского собора, чтобы уследить, как он выглядит «туманным зимним утром и в жаркий июльский полдень». Это была новаторская задача, почти непосильная для живописи. Это была революция в изобразительном искусстве. И нет ничего удивительного в том, что через 100 лет другой художник, вооруженный современной техникой, попытался заново решить эту задачу в своем виде искусства, попытался передать свое впечатление от города.

И потому, вероятно, что ему это удалось, альбом производит на нас неожиданное воздействие. Не узнавание знакомых лиц и сооружений привлекает наш глаз. И не стремление познакомиться с незнакомым городом. Мы проникаемся задумчивой, элегической атмосферой, царящей в альбоме, нас охватывает та грусть, о которой говорил Чехов, грусть при встрече с красотой. Как же это достигается? Вот, например, две новеллы о костеле святой Анны. Такой хрупкий, изящный, маленький, стоит он в глубине площади, так стройны три его шпиля на фоне тяжелого прибалтийского неба, так напряжена освещенная последними лучами солнца плоскость стены, к которой уже подбирается тень надвигающихся сумерек.

А вот и другой его снимок. Плотные столбы арочного портала с напряжением удерживают тяжесть мощной, скульптурной стены. Ее пластичность, весомость особенно наглядны благодаря легкому, хрупкому орнаменту обнаженных ветвей, занимающих передний план композиции. Этот контраст проигран еще раз: на фоне темного прорыва пространства, в густой тени арки — бестелесная, бесплотная белая фигурка, тень которой более материальна, чем она сама... Итак — две версии, два взгляда, две легенды. Не случайно Гудайтис говорит, что произведение искусства рождается столько раз, сколько на него смотрят.

Но костел святой Анны — памятник архитектуры мирового класса, здесь пластика зодчества говорит сама за себя. Кунчюс же умеет создавать свои архитектурные композиции и из совершенно нейтрального материала. Такова, например, фотография, где изображено небольшое пространство между двумя домами. Ярко освещены ряды черепицы, еще не успевшие обрушиться со старой крыши. Их силуэт так прихотлив, тени между элементами так черны, что возникает ощущение чего-то одушевленного, яростно взбирающегося в провале черноты, на фоне светлого и пустого пространства неба. А рядом — тихая жизнь других домов, блики на окнах, рябь покрытия дальней крыши. Драматическая жизнь одних вещей происходит рядом с умиротворенной отчужденностью других. Кунчюс пишет в уже цитированном предисловии к альбому: «Я направлял свой объектив в сторону от людей...». В серии «Сельские воскресенья» и в портретах, которые Кунчюс делал для журнала «Культурас барай» («Вехи культуры»), художник «направил свой объектив» к людям. Уже в пейзажах проявились две главные черты творчества Кунчюса — сдержанность и страсть. У него нет случайных деталей в работах, но нет и нарочитости, акцентировки. Остановитесь, и вы увидите скрытую жизнь вещей, их тайные диалоги, борьбу света и тени, противостояние тяжести и легкости. Вы увидите на стертых ступенях старых домов следы бесчисленных ног, услышите тихий шепот камней у порога... Вы увидите землю, город, страну отраженными не в эффектных архитектурных видах, а в их незаметной равнодушному глазу сути. Литовские фотографы создали циклы «Праздников». Этой теме отдали дань и Мацияускас, и Пожерскис, и Страукас, и Вайцекаускас, да и немало других так или иначе соприкасались о ней. Как видно, тяготение это не случайно. Что касается Кунчюса, то этой теме он посвятил более пятнадцати лет творчества, сняв цикл «Сельские воскресенья». Цикл, в общем, достаточно странный. Здесь есть все атрибуты отдыха — но нет отдыха, нет расслабления, есть праздники — но нет веселья. Люди на листах Кунчюса проходят мимо нас, унося с собой тайну своей личности. Это замечено всеми, высказано с большой тонкостью и точностью и в книгах, и в статьях, и на обсуждениях выставок. Из высказываний критиков (Аннинский, Зоркая, Ханютин, Демин) можно выстроить монолог, где все точки зрения звучат в унисон, продолжая и развивая друг друга.

«У Кунчюса диалога нет. Чаще всего люди не смотрят в аппарат. Идут своей дорогой. Спиной к нам. Мимо нас. Динамическая ось кадра разгоняет наш взгляд и... по Диагонали выбрасывает его за обрез». «Это может быть тропинка в районный городок. И это может быть, в метафорическом смысле, дорога жизни. И, значит, дорога потерь. Об умершем мы тоже говорим: «ушел», нас покинул... Тот, что идет впереди и теперь едва виден, он тоже — покинул нас. А вдруг навсегда?» «Это не просто поле, по которому идут фигурки людей, а метафорическое пространство — годы, которые их разделяют. Позади осталась деревня, она пустеет. Сначала ушел один, вон его фигурка на дальнем плане, потом еще трое, потом еще, а позади остается пустота, грусть». «У каждого свой жест, своя посадка, свое стремление, но снимается не это. Снимается то, что незримо, но явственно их всех объединяет. Та сила, что собирает атомы в молекулу. Та сила, что из песчинок делает пляж, а из толпы — народ...» Итак, умение увидеть за частью — целое, умение, не подсматривая за человеком, не застигая его врасплох, угадать метафорически-философский смысл простых проявлений и глубинные закономерности бытия народа — в этом существо «Воскресений» Кунчюса. Неспешный ритм движения людей, обстоятельно беседующих, старательно одетых, отменно серьезных даже на отдыхе, даже тогда, когда звучит гармонь или накрыт праздничный стол. Неторопливая пластика взрослых кажется особенно медлительной рядом со стремительными фигурками играющих детей — их хороводами, прыжками в ажурной морской пене... И от всего этого, от моря и ветра создается ощущение природы, свойственной Литве, и характера, свойственного ее людям. Из чего складывается это глобальное ощущение, сказать трудно. Так же, впрочем, как трудно сказать, в чем отличие одного народа от другого, пейзажей неподалеку расположенных мест. Сказать трудно, а почувствовать можно. И передать в произведении искусства. В живописи, в графике, в фотографии. Кунчюс, точно чувствующий национальное своеобразие своей родины, умеет увидеть его через глазок своего фотоаппарата.